Зинаида Александровна Миркина (10 января 1926, Москва, СССР — 21 сентября 2018, там же, Россия) — русский поэт, переводчик, литературовед, эссеист. Жена философа Григория Померанца. Друг отца Александра.
С середины 1950-х начала переводить; наиболее заметные работы — переводы суфийской лирики (впервые напечатаны в 1975 году в томе «Арабская поэзия средних веков» серии «Библиотека всемирной литературы»), Тагора, Рильке (в частности, перевела все сонеты к Орфею). Интенсивно печататься стала лишь с начала 1990-х годов. Вышли сборники стихов «Потеря потери» (1991, переиздано в расширенном виде, включая переводы суфийской поэзии, в 2001), «Зерно покоя» (1994), «Мои затишья» (1999), книги «Огонь и пепел» (работа о Цветаевой, 1993), «Истина и её двойники» (работы о Достоевском и Пушкине, 1993), «Три огня» (сказки, 1993), «Озеро Сариклен» (роман плюс сборник стихов «Дослушанный звук», 1995), «Великие религии мира» (совместная работа с мужем — Григорием Померанцем, 1995, переиздано в 2001), «Невидимый собор» (работы о Рильке и Цветаевой плюс все переводы Рильке, 1999), «У костра гномов» (сказки, 2000).
«Он знал, что Он победитель»
Мы с мужем познакомились с Александром Владимировичем в 1964 году. Познакомились и сразу очень подружились. Отец Александр, которого тогда все звали Аликом, был еще очень молод и очень красив. Необычайно живой человек с улыбкой, освещающей все пространство. Очень простой и очень подлинный. Вся огромная эрудиция и глубина ничуть не мешали этой простоте. Может быть той самой, какую Пастернак называл «неслыханной».
Наша дружба длилась до самой его смерти, хотя в последние советские годы перед «перестройкой» встречи наши были редкими и вот почему: Александра Владимировича донимало тогда КГБ и встречи с Померанцем могли бы пойти ему сильно не на пользу. Мы ведь с мужем жили тогда на полке у сытого людоеда. Вот-вот проголодается и съест. Приближаться к нам было опасно. И когда в Елоховском соборе хоронили отца Сергея Желудкова, мы с Григорием Соломоновичем постарались спрятаться, чтобы множество стукачей, находившихся в храме, не увидели обнимающихся Померанца и Меня.
Но вот наступила «перестройка», все начaло переворачиваться с головы на ноги и наоборот. Религия перестала считаться опиумом для народа, и партийные боссы появились в церкви со свечками в руках.
Тогда о.Александр приехал к нам и сказал, что пора пробивать в печать «нашу книгу». Речь шла о книге, написанной совместно Померанцем и мной, впоследствие выдержавшей три издания под названием «Великие религии мира».
Тогда еще мы называли ее «Образы и идолы». Книгу эту Александр Владимирович очень любил и называл ее «нашей» (нашей с ним вместе). Мы писали ее, постоянно консультируясь с ним, пользуясь его материалами. «И вот настало время», — радостно сказал о. Александр и горячо взялся за ее продвижение в жизнь. Сам он к тому времени стал очень популярен, постоянно появлялся на телеэкране, и сам себя, смеясь, называл «поп-звездой».
Да, тогда была надежда, что лицо нашего православия будет светящимся лицом Александра Владимировича Меня. Но, увы…
Через какое-то время мы получили от него по почте письмецо, скорее записку. Кто мог думать, что она будет последней?.. С какой бережностью мы сохранили бы ее тогда! Но этого знать мы никак не могли. Записка затерялась, но текст ее я хорошо помню. «Изо всех сил стараюсь продвигать нашу книгу, но встречаюсь с неожиданными и сильными препятствиями: одни говорят, что книга доперестроечная; другие, что это книга ХХI века. Как быть?»
Этим вопросом кончалась записка. Вопрос, который повис на долгие-долгие годы, относился не только к нашей книге, далеко не только. Судьба книги через какое-то время решилась, но судьба нашего драгоценного друга, судьба русского православия, наконец, судьба самой России и республик бывшего СССР… Как быть?
Те, кому книга казалась «доперестроечной», вот они и перестроили все на свой лад – до основания, а затем… Да, именно так. В советское время религия вообще и православие в частности были НИЧЕМ (за крестины ребенка родителей могли исключить из партии со всеми вытекающими последствиями). Ну а теперь православие стало ВСЕМ. И экуменичность нашей книги, видящей единого Бога во всех великих религиях, как и христианская экуменичность Меня, открыто им провозглашаемая, воспринималась по меньшей мере, как нежелательный уклон, ересь. Какой экуменизм? Православие выше всего, православие надо всем. И кто не разделяет этого, тот враг.
Какие омерзительные записки получал о. Александр на своих лекциях-проповедях, как он был затравлен – это хорошо известно.
И вот, наконец, топор.
Долго-долго мы с мужем ощущали этот топор на своей голове. Я, думаю, что этот топор и разрубил все доброе, что начинали в горбачевской перестройке.
Горькое совпадение – именно в 90-ом году начали выходить в свет первые книги Григория Соломоновича и мои. Нас поздравляли, за нас радовались, а мы отвечали: «Нас издают и нас убивают». Именно так мы и чувствовали.
С. С. Аверинцев, избранный в те времена в Верховный Совет СССР, с горечью сказал: «Свобода? Какая свобода? Нам дали свободу говорить, ворам- воровать, убийцам –убивать».
Да, свобода была совершенно безответственной и потому, вряд ли это можно было назвать свободой. Нам дали свободу говорить, но оказалось, что голоса повисают в галдящем, кричащем на все лады пространстве. Люди не хотели и не умели слушать. Вот то, чего никак не могли прогнозировать наши либералы.
Они хотели свободы. Но свободы чего? Того, чего моя левая нога захочет или того, чего хочет мое глубокое сердце? К глубокому сердцу надо очень долго и очень трудно добираться. Свобода частей — это своеволие, которое обязательно обернется насилием над другими частями. Истинная свобода это свобода целого. Но надо найти и собрать это Целое — то Таинственное, не видимое на поверхности Целое, центр которого находится в глубине. Это Целое объединяет, а не разъединяет, исцеляет, а не калечит.
Вот именно так понимал о. Александр задачу христианина. Он был пастырем, спасавшим душу от ненависти. Он искал и находил действие Святого Духа во всех великих религиях и потому ключевая фраза из послесловия к нашей книги «Глубинное ядро одной религии гораздо ближе глубинному ядру другой религии, чем к своей собственной поверхности», фраза эта была ему очень близка.
Это вовсе не значит, что он не видел различия религиозных форм и не был прочно привязан к своей православной традиции. Но он нередко говорил: если я выбрал жену, люблю ее и живу только с ней, это не значит, что я должен порочить всех других женщин.
Его убили изуверы. Митрополит Антоний Сурожский сказал по Би-би-си: «это убийство не уголовное и не политическое. Это убийство изуверское и наш общий позор».
Убийцу о. Александра, как известно, так и не нашли. Но вот однажды, лет шесть назад, мы с Григорием Соломоновичем были в храме, находящемся при Третьяковской галерее. Я заглянула в киоск религиозной литературы и спросила — нет ли книг Меня? «Нет», — ответила мне продавщица очень резко. «И что и не бывает?» — спросила я, глядя ей в глаза. «Да, не бывает». «Запрещено?» — наступала я. «Может быть», — ответила она замкнуто и зло.
Еще хуже было в другом киоске в подземном переходе станции метро «Калужская». На подобный вопрос продавщица мне ответила: «Да не бывает у нас этих книг. Топор зря не падает».
Именно так.
Мне не хочется заканчивать свои слова об Александре Владимировиче этим страшным высказыванием. Хочу напомнить совсем другие слова великого ливанского поэта христианина Халила Джебрана. Он говорил, что об Иисусе Христе надо знать три вещи: во-первых, что Он был таким же человеком, как ты и я; во-вторых, что у него было чувство юмора. И в третьих (это главное З.М.), что, будучи побежденным, Он знал, что Он победитель.
Как удивительно подходят эти слова не только к высочайшему образу, но и к одному из самых светлых пастырей на свете, отцу Александру Меню. Совершенная простота и естественность; неиссякаемое чувство юмора и глубинная уверенность в невидимой победе при видимом поражении.