Юрий Беленький

«…А мне надо идти»

      Последний раз я виделся с о. Александром очень коротко,  в первых числах августа 1990 г., перед моей первой поездкой «заграницу», в Англию, куда меня вытащили Катюша и один из наших Лондонских знакомых.

       Это было странное время. На страну наваливалась экономическая разруха. Власть явно слабела.  Не в силах   удержать «телегу — развалюху», боясь перевернуться или враз слететь с дороги, по которой она столько лет так комфортно ехала, она теперь потихоньку отпускала  поводья.  Наступало время перемен, столь кардинальных и масштабных, что угадать или предвидеть дальнейший ход событий было невозможно. Ясно было одно: все, кто тащил эту телегу, хотели свободы. Свободы во всем. Но все понимали эту свободу по своему. Одни, которые на телеге, почуяли, что можно «хапать», прибирать к рукам все, что плохо лежит, а в стране уже плохо лежало все. Те кто с головой и с руками, бросив тащить телегу, думали, что можно будет, наконец, просто прилично  зарабатывать и  жить в достатке.   Другие  (как и я)  были убеждены, что Россия пойдет, теперь  к той истинной демократии,  при которой без «меньшинства» невозможна власть  «большинства». Что  представители тех и других будут честно выбираться народом, чтобы помогать ему в общих народных делах. А разница между властью и законом  станет такой же как, например, в Англии, Франции или, в Италии.                                                   

        Как-то на мой вопрос Отцу Александру о будущем коммунистической власти, заданный примерно за год до описываемых событий, он ответил, как всегда, тихим голосом: — «У них нет будущего. Они, сами задыхаясь, приподняли  эту плиту, но… не удержат и, она же их  и прихлопнет»…

     Дожив к тому времени до сорока пяти,  я,  во первых, как говорила Катина Крестная, и «в завидах» не мог себе представить, что от этой власти вот-вот ничего не останется. Она ещё казалась той самой монолитной плитой, разрушить которую никто не в силах. Хотя серьезные трещины в ней все-таки появились. Мы знали тогда лишь некоторых  из тех, кто её упорно долбил и видели цену, которую они заплатили за эти трещины. Во вторых, я прекрасно понимал, что со своими «данными» и «профилем», при этой власти, я могу выехать разве-что в Монголию и то с трудом, и не надеялся увидеть мир. Но страна стремительно менялась. Власть, приподняв плиту, приподняла и «Железный занавес». Народ рванул «за кордон».  Распахнутую дверь уже невозможно было закрыть. 

«Советские» хотели посмотреть, как живут «ТАМ» и, обалдев от увиденного, возвращались, «стряхнув с ушей лапшу», которую столько лет им «вешали»  «средства массовой информации». Возвращались  уже совсем с другим   отношением к реалиям  родного отечества. Зашаталась советская  ментальность. Народ и без поездок понимал и видел, что все как-то не так «в датском королевстве», но «привезенное» подтверждение возможности лучшей жизни в условиях иного государственного устройства  незримо вбивало осиновый кол в «советскую «идоллогию».

Короткая поездка в Лондон была подарком Кати к моемусорокапятилетию.  Возможность окунуться, в другой мир была очень заманчивой, но, чем  ближе к отъезду, тем меньше я был физически готов к этому. Дело в том, что, после долгих лет работы рядом с очень вредным производством, мой желудок иногда полностью отказывался работать и изматывал  своей  «бесперспективностью».  Вот и тогда он, как назло,  решил показать мне, как надо бастовать. Кроме того, где-то на стройке я сильно простыл и температурил.  В довершение, у меня сильно распухла щека из-за больного зуба, с которым я все никак не успевал «разобраться». Вот такой компот. При здравом размышлении ехать было нельзя, но уж очень хотелось. Тогда мне казалось, что с этой поездкой я многое смогу переиначить, принять важные для себя решения.

      Я решил посоветоваться с о. Александром. Позвонил ему, сказал, что через два дня еду на неделю в Англию, где уже была Катя, и хотел бы повидаться с ним перед отъездом. Он разрешил приехать в Новую Деревню до начала службы. Это означало, что разговор должен быть коротким, что называется «по делу». Промаявшись ночь, борясь с флюсом, простудой и бастующим уже пятый день животом, я всю ночь бродил по пустым дачным комнатам не находя места. Так и не придя к твердому решению,  я кое-как привел себя в относительный порядок и поехал в «Новую» к о. Александру.

     Надо сказать, что в этот период у него было мало времени для отдельных  встреч. Он стал настоятелем. К его, и так загруженной до  предела пасторской, писательской, лекторской жизни прибавились различные хозяйственные заботы о Храме, который, к тому времени, явно нуждался в ремонте. Мы  встречались на службах, на его лекциях. Было несколько коротких встреч, в «Новой  Деревне», связанных с его желанием начать работы по строительству Крещальни, о которой он давно мечтал. Изредка я  подвозил его к кому-нибудь из прихожан  или домой в Семхоз. Эти поездки я особенно любил. О. Александр всегда начинал рассказывать что-нибудь интересное. Да так, что я незаметно для себя переселялся в его повествование, а машину вёл «автопилот». Каждый раз я потом спрашивал себя,- каким образом мы добирались до нужного места без приключений ?

Подъехав к храму за полчаса до службы я застал о. Александра в его маленьком кабинете в пристройке. Местные прихожанки еще не начали готовить еду, и  в передней, слава Богу еще не  пахло «варевом».

      Он стоял в глубине маленькой комнаты уже в облачении, но еще без головного убора, вполоборота ко входу, смотрел на любимые иконы и  фотографии в углу. Свет из окна «подсвечивал» удивительно мужественный профиль.

Я остановился в дверном проёме. Что–то было «не так»… Обычно он всегда с улыбкой устремлялся навстречу. Если не сам, то глазами и испускал такой сгусток любви, что во мне тотчас зарождалось ответное тепло. А сейчас, я чувствовал, что он где-то далеко и ему трудно повернуться в мою сторону, и, казалось, он не хотел, чтобы я это заметил. Но сейчас он был моей главной точкой  опоры.

— «Отец Александр, доброе утро!» — Я постарался поздороваться бодрым голосом. Но, видно «мой номер» не прошёл. Оставаясь вполоборота ко мне, он чуть «зацепил» меня глазами, затем снова вернулся к своим иконам и к окну, и совершенно неожиданным для меня и несвойственным ему, чуть язвительным тоном спросил:
— «Ну что, приехал зуб полечить?  Это мы подлечим»
     Я опешил. Почувствовал какую-то неловкость и  растерялся.   Почему он так спросил?
— «Ну что Вы. Дело не в зубе, вернее не только в нем. Я вообще не знаю, могу ли я вот так ехать, с температурой, с онемевшим животом, один, поездом через всю Европу, до Голландии, потом на пароме … Поезд завтра, а я не уверен, что мне станет лучше»
      Все это я выдавливал из себя опуская глаза в пол, понимая, что выгляжу довольно беспомощно и жалко.                                                                              

Услышав шаги я поднял голову и увидел его прямо перед собой. Отец Александр стоял довольно близко и казался значительно выше меня. Он положил руку мне на плечо и держал её так некоторое время глядя на меня, а затем куда-то поверх. – «Ты поезжай, полечись и поезжай, у тебя до завтра всё пройдет» -Теперь он все-таки смотрел ласково. В его глазах и словах не было и тени сомнения.  Была спокойная уверенность. Не было в них только привычной задорной искорки.                                                                                                                                         

— «А почему не самолетом?» — спросил он отходя к столу. Ему нужно было уже идти в Храм. Он  расстегнул портфель и оглядывал предметы на столе, чтобы чего-нибудь не забыть.

— «Я ведь нигде не был кроме Монголии. Хочу, хоть из окна вагона, увидеть Польшу, Германию, Голландию, ощутить пространство…».                    

Я понимал, что он уже уходит на службу. Но мне так хотелось еще побыть хоть минутку с ним рядом.                                                         —  «Отец Александр! Простите, но я не смогу сегодня быть на службе. Я не успею все подготовить дома к завтрашнему отъезду».
— «Поезжай, поезжай и передай привет Катюше и Лиз. А мне надо идти…»
Это был  для меня «третий звонок».
«Спасибо. Может  по приезде у Вас найдется «окошко» для меня. Я позвоню заранее или увидимся в Храме».
– «Конечно, Юра, с Богом» — Он перекрестил меня и я ушел.  У калитки церковного забора я оглянулся. Отец уже входил в Храм. Я перекрестился и пошел к машине.  Больше мы не виделись.

  На следующий день, когда я садился в поезд, зуб перестал ныть и отек на щеке практически сошел на нет. Температура спала. Боясь загружать желудок я несколько дней перед отъездом практически ничего не ел.  Взял в поезд лишь пару бутылок кефира и овсянку в термосе. Тем и питался, правда, много курил. Из головы не выходили его первые слова: — «Ну что, приехал зуб полечить? Это мы подлечим».

  Через пару дней поезд привез меня в Хох-Ван-Холланд, откуда шел паром в Англию. К этому времени я был практически здоров. Вот чудо то!

   Я слышал от приходских Новодеревенских бабушек, очень любивших о. Александра, о его способности облегчать болезненное состояние.

 — «Бывало, еле идешь в «Церкву».  Пожалуешься ему на давление, на голову. Батюшка помоги. Он приобнимет, руку вот на голову положит, подержит немного, Благословит и, смотришь – отпускает давление то, вот, и голова проходит. Многие так-то спасались. Очень он нас любил. У него от любви всё» — Честно говоря, я сомневался, считал, что они выдают желаемое за действительное. Теперь  же я на себе убедился, — они говорили истинную правду.

   Через десять дней, в середине августа, мы с Катюшей вернулись из Англии.  За это время на работе и дома у нас накопилось много неотложных дел. Я все откладывал звонок о. Александру. Думал, вот раскидаю немного дела и поеду к нему в «Новую» на службу, а после, если получится,  повожу его. Расскажу о своих впечатлениях.

  Подступала пятница, седьмое сентября. У о. Александра на этот день была запланирована очередная лекция в большом зале «Иностранки».  Мы с Катюшей договорились, что я и Даша приедем на лекцию, а после неё  все вместе отвезем о. Александра в Семхоз, а потом поедем к себе на дачу, которая  была  недалеко. Но все сложилось подругому.  

  Поехать на отцовскую лекцию я не смог, т.к. мои старенькие «жигули» сломались. Подвела подвеска переднего колеса. Я остался на даче её чинить. Ремонт затянулся до темноты. К вечеру пошел моросящий осенний дождь. Я продолжал ковырятся под машиной и злился на себя за то, что затянул с ремонтом и так и не смог его закончить из-за темноты и дождя, за то, что не поехал на лекцию и не смогу повезти из Москвы Катю с Дашей и о. Александра домой, за то, что их невозможно предупредить и, что они будут вынуждены ехать одни поздно вечером электричкой. Совсем стемнело, моросил, дождь, ветер и дождь полоскали листья на ветках кустарника и деревьев и они  тревожно шелестели. Я начал вылезать из под машины, чтобы  пойти навстречу своим. Они, по моим расчетам, уже час назад должны были быть дома, но их все не было. Наконец я услышал голоса моих девочек. Они задержались вместе с о. Александром в библиотеке после лекции и, поэтому приехали позже, попрощавшись с ним в Пушкино, где он пересел на свою электричку. Больше они не виделись.

   А в воскресенье 9 сентября кото-то из знакомых позвонил Катюше и сказал, что отец Александр был убит рано утром по дороге на станцию.  Что он шел на электричку и не дошел… Некоторые подробности этого злодейства   мы узнали позже.

   Со времени этих событий прошло двадцать пять лет. Иногда я к ним возвращаюсь. Проживаю их снова. Копаюсь в словах, в деталях.  Пытаюсь понять: почему он был не такой как всегда? Может быть ему хотелось, чтобы я остался, чтобы мы не уходили, а оставались с ним? Да он бы и не позволил это сделать. Скорее всего отшутился бы. А если бы позволил, то это был бы уже не о. Александр.

  Сколько раз он пытался донести до нас, что Евангельские события происходят «здесь и сейчас» и я, казалось, понимал его. Ан нет, понимал гипотетически эту борьбу добра со злом. А вышло, как он говорил. Совсем не гипотетически. 

    Я тогда пришел к нему со своими проблемами и он, как и раньше, взял их на себя. Тихо совершил чудо, не только тем, что убрал мои болезни, но показал еще раз, на что я могу опереться, если пришел к нему.

   А я не спросил, что его мучает, как ему быть и не нагрузил себя его грузом? А он сделал все, чтобы я справился со своим. Видимо наступало время, когда он очень нуждался в нашем участии. Не только в молитве о нем. Не только в прямой защите – вряд — ли его можно было уберечь от крыс, профессионально заточенных на убийство. Он это, видимо, понимал.  Но быть с ним вместе. И, может быть, каким-то образом, в тот страшный момент тоже. Но как?  Это сейчас я могу так рассуждать, а тогда возможность такого злодейства мне не приходила в голову.

    Наверно меня всегда будет мучить вопрос, который я задаю прежде всего себе: почему он все-таки в то роковое для него и для всех нас утро был один?

     Невольно приходит в голову только одно: пока Христос молился ночью в Гевсиманском  саду,  ученики спали….